Сергей Булыга 
Глаголь добро

Булыга Сергей
Глаголь добро

Сергей Булыга 
Глаголь добро 
(Слышно на масленицу от блаженного Юрья) 
В былые времена по нашим палестинам один лекарь ходил. А может, и не лекарь даже, а просто знахарь, шептун или совсем ведьмак какой. Времена были темные, непросвещенные; одни люди в нечистую силу верили, другие в нее превращались и творили безобразия. Но потом времена изменились, просветились, и колдовство само собой перевелось. А тогда... тот самый лекарь почитался наипервым ведьмаком. Но он был не опасный, а даже полезный, потому что свое дело крепко знал и характер имел примирительный. Если, скажем, на кого мутный глаз навели или спина отнялась, если змея укусила или же просто хозяйка заела - он такую болезнь в одночасье лечил. Но это, правда, многие умели. А он, лекарь наш, и бессловесную тварь ублажал. Вот перестанет наседка нестись, он ей кукиш покажет - здорова кура! А если кабанчику ухо почешет, так потом того зверя семерым не поднять. Или, скажем, девку замуж не берут, он против ветра плюнет, свистнет - и женихи в ворота ломятся, отбоя от них нет. 
Так что, сами понимаете, такому лекарю кругом почет и уважение. Но интерес к нему не в том, а в другом - в том, какие он речи водил... 
Э, да я вот что забыл! Было ему примерно... Да кто его знает - ведьмак есть ведьмак! Весь чернявый такой, как цыганская ночь. Мы его Шпаком [шпак - скворец (бел.)] прозвали - Шпак да Шпак. И он не обижался. 
- Да, - говорил, - я Шпак, я птица перелетная. Сегодня здесь, а завтра руками взмахну и улечу я в теплые заветные края. 
Но не улетал пока, медлил. 
И вот, бывало, придет и возьмется лечить. Расспросит, что да где болит, книгу из торбы достанет, раскроет, пошепчет и лечит. Мы его слабинку знали, и потому всегда интересуемся: 
- Что за книга такая? И правда ли, что в ней любые чудеса прописаны? 
Шпак тотчас обрадуется, про лечение забудет. 
- Правда, - говорит. 
Откроет и показывает: 
- Вот видишь, - говорит, - будто кто стоймя стоит, язык высунул? Эта буква "глаголь" называется. А эта, что на дом похожа, эта "добро". Они и есть главные буквы, от них все строится. А привез я эту книгу из теплых краев. Я ведь не здешний, я из страны Шамбалы приблудившись. 
И тут он всегда непременно замолчит, вроде бы как вспоминает. Тогда мы к нему: 
- А что это за страна такая? 
А он: 
- Сейчас покажу. 
Раскроет книгу и пошел чесать: 
- За Индейским царством, за Опоньским государством... 
И навалит такого, что за неделю потом не расчухаешь. В этой Шамбале ни зимы, ни лета, а всегда жниво, всегда сенокос, всегда масленица и все разом. Там лаптей никто не плетет, лапти сами на деревьях растут. Там молочные реки, там сметанные моря, там водка в колодцах. И бабы все ядреные и незамужние. 
Вздыхают мужики, а Шпак дальше городит: 
- Там мужики степенные, работящие, малопьющие, все на гармониях играть мастера. И плешивых нет; все сплошь кудрявые и обходительные. 
Бабы слушают, рты разинули. 
- Еще, еще! - просят. 
Да могли б и не просить, теперь Шпака и так до утра не остановишь. И заливает он про луга заливные, про леса земляничные, про дороги пуховые, про пороги парчовые... 
У него спросят: 
- А кабы нас туда, так взяли бы? Или там все кругом занято? Небось, как мухами усижено! 
Смеется Шпак: 
- Так у той Шамбалы конца и края нет. Там где ни станешь, везде середина! 
Тут у него давай просить: 
- Дай подержаться! 
Даст. Листаем книжечку, а там буковки ровными рядочками. И простые, и мудреные, и с заковыками. И такие все разные, и так много их - ну точно, как мы сами, люди непохожие, на земле вперемешку рассыпаны. И вот она, жизнь: рядом, открытая, а такая вся непонятная! 
Отдадим книжечку, он ее тотчас рукавом утрет, в торбу спрячет, шапку наденет - и к двери. 
А за леченье он ничего не брал. Ну, поест, ну, поспит, ну, одежду новую - не откажется. Если, конечно, старая на плечах не держится. А чтоб остаться там, корень пустить - тут ни в какую. 
- Я, - говорит, - Шпак, птица перелетная; мне летать на роду написано. 
И уж в какие сытые дома ни приглашали, все равно откажется. 
Говорят ему: 
- Куда ты идешь, босоногий? Зима на дворе, дороги заметенные. Оставайся, живи, мы тебе в красном углу постелим, мы тебя за отца родного почитать будем. Да и хворым и убогим такое удобней - всегда знать будут, где ты обретаешься. 
- Нет, - говорит, - не могу, не взыщите. 
И так он посмотрит, и так улыбнется, что никакой обиды, никакой досады не оставит. 
И - в двери... 
Ему что? Он взял да ушел. А нам каково? Смущается народ. 
И вот помаленьку-полегоньку стали Шпака все чаще к себе призывать. И не столько через хворь, сколько через интерес. Призовут и пристанут: читай да читай! А он никогда никому не откажет; сядет, книжку раскроет, читает... 
Что-де в той Шамбале из-под земли кругом криницы бьют. И кто в такой кринице умылся, тот умом просветлел, грамоту уразумел; слепой прозрел, рябой очистился, подневольный... только там подневольных нет, там такое слово и не слыхано. 
Нравится людишкам Шпакова книжка, они Шамбалу к своему житью примеряют - непорядок получается. Обидно, прямо скажем, непорядок. Ну чем они хуже других? Ничем! Вначале об этом на печках шептали, а после вслух заговорили. Везде, где попало. И на Шпака кивают - видал человек! 
Ну, а тот - хоть бы что. Ходит, лечит, читает. А не спросишь про книжку - не надо. Но так это он сегодня промолчал, а вчера ведь читал! С выражением. 
И вот за это выражение, за черные глаза, за чинный нрав, а больше за то, чего нам, мужикам, и вовек не понять, полюбила его Акулинья. А была та Акулинья до того видна, умна и работяща, что, как говорится, нигде не сказать и ничем не описать - все равно не поверят. Женихи за ней табунами ходили, а она за Шпака уцепилась. Проходу не дает, все просится: 
- Возьми меня замуж! Возьми, говорю! 
Вот до чего она ум потеряла! И это в те времена, когда до этого дела великая строгость была... Только ей все равно! Уцепилась и не отстает. 
- Возьми! Возьми! - кричит. 
Шпак и так. Шпак и этак. Я, мол, гол, неимущ, бродящ, неработящ... Не отступается! Тогда признался он: 
- Люба ты мне, ох как люба! Но не могу я. У меня в Шамбале есть супруга, при ней трое деток. Как же им без меня? 
Тогда Акулинья: 
- А ты просто возьми, и без замужа. Я за тобою ходить буду, досматривать, от холода скрывать, от голода кормить. Мне моя девичья честь ни к чему не нужна, мне бы только с тобой, а иначе помру. 
Подумал Шпак и отвечает: 
- Ладно, подожди маленько. 
А дело было на околице. Акулинья села ждать, а Шпак к ее родителю зашел. Там четверть выпили, поговорили, потом Шпак вышел и сказал: 
- А у тебя сваты сидят. От Рюхи Гладкого, - и внимательно так посмотрел. 
Акулинья глаза закатила, упала... а после румянец на обе щеки набежал и очнулась. 
- Спасибо, - сказала, - спасибо, - поднялась и ушла припеваючи. 
А через две недели свадьбу сгуляли. Жених с невестой счастливы, целуются, а гости Шпака прославляют, тот чинно восхваленья принимает. А потом в первый раз отказался он книжку читать - за шапку и в дверь. 
Отошел подальше, в лопухи упал, две ночи пролежал. 
Акулинье про то не сказали, а бабы ходили. Придут, постоят, платочками утрутся, молочка ему оставят, хлеба... Он ничего не брал. Лежал, молчал и головы не поднимал. 
Потом ушел. Решили - насовсем. 
Нет, появился! Ходит, лечит и книжку читает. И улыбается даже, только вот как-то... не скажу, чтоб очень весело. 
И тут прослышали про лекаря такие, которым это вовсе ни к чему. Прослышали и принялись ловить. Да только за него весь простой народец заступается: укрывает, упреждает... 
Одного раза упредить не успели. Взяли Шпака, в холодную замкнули, дали знать в губернию. Чтоб оттуда, значит, приехали, справедливо осудили и повесили. 
Шпак два дня сидел, губернию дожидался, а потом и говорит: 
- Дозвольте хоть воды напиться! 
Дозволили. А он в ковш сиганул и как и не было. Вот до чего ловкий был! Теперь таких не сыщешь, измельчал народ. 
А из губернии тем временем приехали, узнали, что да как, смикитили - не по зубам! Но разве кто в таком признается? И объявили за Шпакову голову награду в три тыщи ассигнаций, две коровы и один теленок, по столбам указ развесили, а сами на удачу не надеются. Но, главное, дело сделано. С них ведь тоже ихнее начальство будет спрашивать! 
Однако высшему начальству такие меры показались слабыми. Наслали солдат, инвалидную команду с вахмистром. А что команда сделает? В него стреляют, а он пули выплевывает. Его саблей рубить - сабля ломается. Заговоренный был, в Шамбале такое запросто. 
Шамбала, Шамбала! Совсем на той Шамбале ум потеряли. Спят и видят. А Шпак... 
Ему кругом беспримерное уважение, несказанный почет. Шпака от деревни до деревни на руках носят, в рот ему заглядывают, мух от него отгоняют. 
А только Шпак Шпаком и остался. 
- Мне почет, - говорит, - ни к чему, вы Шамбалу благодарите. Я же как лекарем был, так лекарем и буду. 
И точно: ходит в худом армячишке, в дырявых лаптишках; лишние зубы вырывает, недостающие ноги пришивает, мозги вправляет, языки подстригает... 
А народ тем временем прежних кумиров из красных углов повыносил и над каждым порогом, над каждым окном столярные плотники знаки режут: Глаголь и Добро - переплетенные, с вензелями, с кренделями. 
Шпак такое увидал и осерчал. Говорит: 
- Предрассудки, язычество! Вы бы лучше детишек ко мне привели, я б их грамоте выучил. 
Но старики отдавать ребятню запретили. Откуда же отрокам мудрость познать, коли они, седовласые, многажды в книгу глядели и ничего не узрели?! 
И тут слух: губернаторша при смерти! Помирает, и все тут. Губернские лекари с ног посбивались; все лекарства, все отвары испытали - ни жива и ни мертва. Ну хоть бы куда-нибудь стронулась, так нет - застряла промеж бытием и забвением. 
Узнав такое дело. Шпак заволновался, говорит: 
- Очень редкая болезнь, мне это крайне любопытно! - и шапку в охапку... 
Остановили его знающие люди: 
- Остерегись! 
Остерегся. Шапку снял, не пошел. 
А губернатор бился, бился - не супруг и не вдовец. Пятьдесят шесть дней крепился, а потом возрыдал, ударил себя в грудь по орденам и заперся на ключ. В секретном кабинете. Там еще три дня из угла в угол ходил... и затих. 
Потом как бухнулся в ноги пред царским портретом, взмолил: 
- Царь-государь! Позволь верному рабу твоему на три дня присяге изменить! 
Царь - портрет, значит - молчит. Тогда губернатор с другого конца: 
- А нельзя, так скажи, запрети! Не томи. 
И опять промолчал государь. 
Тогда губернатор, осмелев, верного человека призвал, обсказал, все как есть, поклялся клятвенно... 
Назавтра возвратился верный человек. И Шпак при нем. Тайным ходом прошли, к больной подступили. И губернатор там же. Как он Шпака увидел, так в ноги и кинулся, заплатанные валенки обнял и взмолился: 
- Любезный, спаси! Хоть туда, хоть сюда посодействуй! 
- Я, - отвечает Шпак, - могу только сюда. 
- Сделай милость! 
Шпак на лавочку сел, поморгал и спросил: 
- Отчего такое приключение? 
- Ума не приложу. 
- Ясно, - Шпак отвечает, - от феодальной жизни, значит. 
Феодальной! Вот так слово! Он, кстати, любил кудрявые словца. И губернатор промолчал; тоже, видно, как и мы, он ничего не понял. 
А Шпак тем временем книжку достал, но открывать не стал, а лишь пошептал-пошептал, а потом говорит: 
- Встань, красавица! 
И что ты думаешь? Зевнула губернаторша, а после потянулась... и, на губернатора не глядя, ушла по хозяйским делам. 
А губернатор Шпака за драные локти берет, в кабинет волочет. Там уже все приготовлено: мясо, рыба и чем запивать. В предостаточном числе. И тут же царь, портретом к стене отвернувшись. 
Сели, отметили. С глазу на глаз. И губернатор возьми да скажи: 
- Всем ты книжечку свою читал, почитай-ка и мне, непросвященному. Про Камбалу про эту. 
- Про Шамбалу, - поправил Шпак, но не обиделся. 
Книжку достал, пальцы послюнил, открыл и - понес! Все, как есть, ничего не утаивая. И так увлекся он, так разошелся, что ничего кругом не замечает. 
А губернатор привстал, в книжку глянул, смеется. Спросил: 
- Что за буква? - и перстом в книгу тычет. 
- "Г", глаголь, - Шпак отвечает. - Видишь, человек стоит, язык высунул? Оттого и глаголь, глаголит, значит. А это "Д", добро. Это главные буквы, от них все начинается. 
Посмотрел на него губернатор, подумал-подумал... и снова: 
- А это? 
- А это "Ж", жизнь, значит. Ибо сам видишь, какая она вся заковыристая. 
Разволновался губернатор, походил, к столу вернулся, два стакана дерябнул, без вилки закусил - и опять за науку: 
- Это как понимать? 
- Это "Ш". 
- Почему? 
- Потому что шибеница это. Или, по вашему, виселица. 
- Нет, - говорит губернатор, а сам кровью наливается. - Это не "Ш", "П", покой, значит. Вот повесят тебя, успокоишься, - и закричал: - Да! Повесят тебя, шарлатана! Будешь знать, как морочить народ! Будешь знать! и затопал ногами. 
Книжку отнял, на обложке прочитал: "О воспитательном значении телесных наказаний". 
Задумался царев наместник. Потом говорит: 
- Ну вот, видишь, о чем книги пишут?! А ты: Шамбала, Шамбала! Где твоя Шамбала?! 
- За морем, за Индейским царством, за Опоньским государством. 
Губернатор секретную карту - от генерального штаба - по закускам расстелил и вопрошает: 
- Где? Показывай! 
А Шпак ему в ответ: 
- Эта бумага плохая, обманная. 
- А тебе почем знать? Ты ж неграмотный! 
- Это я по-вашему неграмотный, - Шпак говорит. - А если взять по совести, так ничего-то вы не понимаете! Смотрите в книгу, а видите что? Оттого и разор по державе, позор! - и посмотрел, и прищурился, и... 
Губернатор вскочил, закричал: 
- Уходи! Уходи! - а после книжку подхватил, скорее в печку бросил. 
Буковки в огне зашевелились, задрожали, заплясали... Губернатор и обмер; ни жив и ни мертв. Насилу его коньяком откачали. 
А Шпак ушел, не тронули. Ушел и опять лечить стал. Хорошо лечил, лучше прежнего. Но только, бывало, за речи возьмется, без книжки уже, так смеется народ. 
И обиделся Шпак, замолчал. Но и в Шамбалу не улетел. И хоть не верили уже, а все равно боялись - мало ли. Тем более, что одна дряхлая и вещая старуха объяснила: 
- Ему без книги той дороги не найти, потому и остался. 
Поверили. 
А губернатора ближайшею зимой в отставку попросили. Справляться перестал! Как ему бумагу на подпись поднесут, так он ее по три дня держит и все смотрит, смотрит... норовит созерцаньем истинный смысл начертанного найти. Смотрит да и приговаривает: 
- Шамбала, Шамбала, Шамбала...